Заповедь любви


ЗАПОВЕДЬ ЛЮБВИ — заповедь, провозглашенная Иису­сом Христом в ответ на вопрос о высшем законе человечес­кой жизни: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем тво­им, и всею душою твоею, и всею крепостию, и всем разуме­нием твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:37—39). Представленные требования были извест­ны и до христианства (Втор. 6:5; Лев. 19:18; Лев. 19:33—34), однако их императивное содержание во многом отличается от того, что заповедуется Иисусом Христом. В христианской заповеди любви любовь к Богу и любовь к ближнему даны в единстве (ср. Лк. 10:27) и в качестве ближнего указан не со­племенник, сосед (в буквальном смысле этого слова) или еди­новерец, а каждый человек, даже враг и гонитель. Заповедь любви стала (и на это специально указывали как Иисус Хри­стос, так и апостол Павел) фундаментальной, а вместе с тем всеобъемлющей заповедью, непосредственно предполагающей и все Моисеевы заповеди (Мк. 12:28—33, Рим. 13:8—10). По нормативному содержанию заповедь любви не принад­лежит исключительно христианской этике. Близкие требова­ния содержатся в конфуцианстве, даосизме, моизме, джай­низме, буддизме. В христианстве любовь получила не просто приоритет, но особое толкование: любовь — это путь соеди­нения человека с Богом и с человеком, причем с Богом — че­рез человека и с человеком — через Бога. Апелляция к Богу в заповеди любви по своему нормативному содержанию эти­чески вполне достоверна: доброжелательность и благотвори­тельность должны быть направлены на другого человека, но они будут иметь нравственный смысл, лишь осененные выс­шим принципом. Этим объясняется сдвоенность заповеди любви. Разнохарактерность проявления ценностного содер­жания заповеди обусловливает возможность различных акцентов в ее содержании: на Боге или на ближнем. Однако этическая рефлексия показывает, что милосердие непоследо­вательно при отсутствии идеальных устремлений: необходи­мо сознательное усилие, направленное на содействие благу другого человека. Любовь к человеку покоится на определен­ных трансцендентных основаниях (как бы они ни осознава­лись и ни переживались): в конечном счете аналогом и осно­ванием любви к ближнему в христианстве является не себя­любие, а милосердная и инициативная любовь Бога к людям. В истории моральной философии принцип любви в той или иной форме, естественно, признавался большинством мыс­лителей (за исключением тех, которые видели свою задачу в переосмыслении христианской этической традиции,— Ман-девиль, Гольбах, Штирнер, Маркс, Ницше). Под сомнение ста­вились: а) достаточность любви как этического принципа и б) возможность заповеди любви как достоверного императи­ва, тем более фундаментального. Проблема виделась в том, что любовь, как ее ни специфизировать в отношении чув­ственной любви, является чувством, то есть субъективным и не поддающимся сознательной регуляции феноменом; чув­ство нельзя заповедать, вменить; чувство не может быть об­щезначимым основанием нравственного выбора. Наиболее решительным и последовательным в этом вопросе был Кант. Принимая в качестве действительного мотива нравственных деяний долг, он отказывался видеть в любви движущую силу нравственности. Рассматривая любовь (симпатию, благорас­положение) как склонность, Кант считал, что содержание склонности отнюдь не всегда согласуется с принятыми че­ловеком на себя обязательствами. Некто может принять лю­бовь как принцип действия, но тогда и надо говорить о дол­ге, а не о чувстве. Нельзя любить из желания любить или из долга любить. В отличие от любви, бескорыстное благоволе­ние (которое, считал Кант, неоправданно называют «любо­вью») может быть подчинено закону долга. Более того, добродеяние по отношению к каждому является долгом неза­висимо от того, есть любовь или нет; благодеяние в отноше­нии некоторого человека может пробудить любовь к нему, может пробудить человеколюбие (как склонность к благоде­янию вообще). Но это — вопрос, относящийся не к метафи­зике, а к психологии нравственности. Иными словами, Кант принципиально противопоставлял долг любви. Вместе с тем в этически-ценностной систематике, развитой Кантом, зало­жено ключевое положение морального «закона Любви», по­нимаемой как милосердное благоволение и благодеяние, а так­же мысль о безусловной обязательности такого умонастрое­ния для нравственно приемлемого исполнения всякого дол­га. «Несовершенный» долг любви как безусловная норма оказывается и у Канта выражением идеальной полноты объек­тивно нравственного совершенства. Таким образом, по свое­му нормативно-этическому содержанию категорический императив тождествен именно заповеди любви. По-другому трактовал вопрос о соотношении любви и долга Ф. М. Дос­тоевский: любовь заповедуется как путь нравственного само­осуществления человека, но возникает опасность, что любовь из чувства долга обернется лицемерием. По Достоевскому, эта проблема разрешается в опыте милосердной любви. Он как будто подсказывает ответ, противоположный Кантову: любовь («сердце») представляет собой метафизическую основу нрав­ственности, без милосердия и сострадания нравственность невозможна.

С этической критикой заповеди любви выступил Ницше. На первый взгляд в этой критике доминирует морализирующий нигилизм: заповедь любви и вытекающие из нее добродетели резко отвергались как продукт слабости духа, малодушия и хит­рости, «восстания рабов в морали» и ненависти, которую ис­пытывал «жреческий народ» против аристократии и богатства. Однако помимо нигилизма Ницше выразил в критике запове­ди любви и героическую (в этическом контексте), и полити­ческую (в более широком контексте) точку зрения, высказы­вавшуюся в разных вариантах Аристотелем, Макиавелли, Гоббсом, Мелье: не отвечая злом на зло, человек показывает свою слабость, давая же отпор несправедливости, он обнаруживает свое мужество и независимость. Обозначив антитезу «любви к ближнему» и «любви к дальнему», Ницше затронул важную этическую проблему: как в любви к другому избежать потака-ния его слабостям и порокам, соединить универсальные прин­ципы с практическими поступками в отношении конкретных людей. Однако эта проблема уже была задана собственно в формуле заповеди любви и развернута в ее новозаветных ин­терпретациях.




 

Поиск по сайту