Рабство


РАБСТВО — совокупность многообразных форм угнетения человека, в разные исторические эпохи связанных с неогра­ниченным отчуждением от него предпосылок и результатов, целей и средств, предмета и смысла его деятельности; раб­ство как крайнее притеснение индивидов может выражаться в трех видах: политическом, духовном и экономическом. В ходе истории менялись специфические черты этого отчуж­дения, вместе с ними преобразовывался и характер рабской зависимости. В древних индоевропейских обществах существовало противопоставление раба и свободного гражданина. По­нятия рабского принуждения и свободы казались слишком очевидными для того, чтобы кто-либо усомнился в их истин­ности. Более того, само разграничение данных понятий слу­жило демонстрацией осуществления идеи справедливости, ос­нованной на том, что социальное неравенство возникает в строгом соответствии с неравенством природных законов. Именно поэтому рабство (так же как, впрочем, и освобожде­ние от него) не являлось в древности практической пробле­мой и обсуждалось теоретически только во имя обоснования торжества закона природы на все время и во всем — прежде всего, в истории общества, чье иерархическое строение упо­доблялось иерархии «высших», «промежуточных» и «низших» качеств человеческой натуры.

Древнегреческий язык и латынь обозначали человека, обла­дающего свободой, как лицо, принадлежащее роду, имеющее общее происхождение со своими соплеменниками, разделя­ющее уклад их жизни и наделенное сходным с ними обра­зом мысли — в обладании именно этими качествами было от­казано рабу. В германских языках термин «рабы» относился к группе людей, исключенной из крайне замкнутой и строго оберегаемой среды равного, дружеского общения. И в том, и в другом случае раб представал чужаком, обделенным пра­вом оставаться самим собой, — будучи исключенным из чис­ла «своих», он оказывался лишенным самости. В Древней Греции Еврипид и Алкидамант отрицательно от­носились к тому, чтобы представлять обращение человека в рабство оправдывающим себя с точки зрения обоснования понятия свободы как такового. Однако ими не устанавлива­лась и не исключалась сама возможность появления рабской зависимости, поскольку они воспринимали свободу полнос­тью независимо от того, каким образом в обществе происхо­дит различение ее степеней, характеризующее то или иное политическое устройство.

Платон в «Государстве» полагал, что раб не должен быть в подчинении во вред себе — его существование исполнено бла­гом только в том случае, когда он находится под властью бо­жественного начала: лучшие качества души должны быть взращены в нем «изнутри» или быть привиты ему «извне». В другой платоновской работе — в диалоге «Теэтет» — можно найти обратную сторону этой мысли: взращивая семена ко­варства, лжи и взаимных обид, рабское воспитание отравляет разум и освобождает дорогу самонадеянному преувеличению недостающей мудрости.

Аристотель противопоставлял продуктивную деятельность (poietika) и активную деятельность (praktikon) опираясь на то, что для первой орудиями служат предметы, преобразующие изначальное состояние обрабатываемого ими материала, а для второй подобными орудиями становятся предметы, готовые к тому, чтобы после такой обработки, их применяли в обихо­де. Жизнь обозначалась Аристотелем как praxis. Этот фило­соф определял рабов в качестве ее орудия, т. е. в качестве ору­дия активной деятельности, понятие которого, в свою оче­редь, безоговорочно отождествлялось им с понятием соб­ственности. Раб рассматривался им как часть своего господина, причем эта принадлежность признавалась основанной на том, что люди не сходны друг с другом от рождения: одним из них полезно господствовать, другим — подчиняться; одни из них образуют «душу общества» и усмиряют страсти, другие же составляют его «тело» и сеют раздор. Испорченность «со­циальная» (рука об руку с испорченностью моральной) дает о себе знать тогда, когда «тело» пытается править «душой».

Правда, Аристотель полностью не отказывал рабам в нали­чии добродетели, однако, она была для него добродетелью «неразумного начала», предназначенной лишь для того, чтобы с готовностью подчиняться властвующим и в точности ис­полнять их приказания.

В Древнем Риме Катон Старший создал своего рода формулу рабского существования: рабом является существо, которое не должно знать ничего, кроме своей работы, еды, сна и обя­занностей трудиться вплоть до самой смерти. С появлением христианства произошло рождение понятия «свобода воли», которое означало преодоление господства биологической природы человека над его духовной природой, победу души над телом. С этого момента начинается отсчет движения к преодолению рабства, поскольку «свобода воли» уже не была законным поводом для его утверждения. Хотя официальный запрет на продажу христиан в рабство языч­никам был принят лишь в 583, после Маконского собора, христианское вероучение (наряду с митраизмом, иудейством, манихейством и т. д.) изначально подразумевало религиоз­ное равенство людей. Политическая рабская зависимость в духовной сфере становилась прегрешением против человечес­кого права определять содержание своей деятельности и на­правлять ее на разрешение многотрудных задач, связанных с обретением самосознания. Если в Средневековье такое пра­во было своеобразным божественным даром, то в Новое вре­мя оно становится даром индивидуальной самореализации. Умение сохранить оба эти дара опирается на устранение сле­дов скрытого рабства в самом свободном состоянии. Г. В. Ф. Гегель и некоторые его позднейшие последователи сопрягали проблему бесповоротного преодоления рабства с проблемой окончания исторического развития (см. Конец ис­тории). В пределах последней рабство имеет «субстанциона-листское» истолкование, независимо от смены эпох предста­вая воплощением несправедливости, свойственной «есте­ственному состоянию", полное избавление от остаточных форм данного состояния возможно, с точки зрения Гегеля, после того, как место древнего понятия «судьба» занимает по­нятие «политика». В результате этого, с одной стороны, воз­никает перспектива освобождения индивидуального духа (на­меченная в христианстве), а с другой — перспектива осуще­ствления свободы индивидов в государстве. Совмещение обеих перспектив предполагает приближение конца исторического процесса, знаменующего собой уничтожение «моментов» раб­ской зависимости в любых обществах с наступлением эпохи современности.

К. Маркс понимал под рабством модель производственных отношений, соответствующую «античному способу производ­ства» и отличающуюся тем, что при ней собственностью ста­новятся не только средства производства, но и сами произ­водители. Он выдвигал «историцистскую» интерпретацию это­го явления, отождествляя его с особым — рабовладельчес­ким — общественным строем и представляя использование труда рабов исключительно как старейшую разновидность эксплуатации. Квинтэссенция марксовского исследования раб­ства заключается, т. о., в обнаружении его экономической при­роды.

Во времена античности возможность развития феномена раб­ской зависимости скрывалась в сохранении дуалистической оппозиции между областью «внутреннего» (относящегося к способу существования, присущего определенному этносу) и областью «внешнего» (причисляемого к способам существо­вания чужеродных и поэтому вредоносных этносов). В Средневековье и Новое время не исчезла эта оппозиция, но изме­нилось содержание: «внутренним» оказалось психологичес­кое или духовное бытие человека, «внешним» — его социаль­ное или мирское бытие. Однако в любую историческую эпо­ху теоретическое и, прежде всего, практическое решение про­блемы рабства происходило при выделении такой практики (или практик), для которой отсутствует необходимость раз­деления ее эндогенных и экзогенных источников или, ины­ми словами, необходимость того, чтобы представить ее либо проявлением «естественных» глубинных мотиваций, либо про­дуктом губительных окружающих условий.




 

Поиск по сайту