Язык


ЯЗЫК — первичная, наиболее естественная и общедоступ­ная репрезентация мира. Естественность языка, дающая о себе знать в его наличии у любого общества (живое существо без того или иного языка науке неизвестно), обеспечена спо­собностью организма ориентироваться в своей среде. Для его интенции мир изначально значим, отсюда онтологические корни языка. Знаками-указаниями могут быть любые ее об­разы («язык природы»).

У человека символический (жестикуляционный, звуковой, гра­фический, цветовой и др.) язык возникает на почве онтоло­гической значимости любого сущего или его отсутствия за счет многостепенного осмысления и имитирующей организации телесных и звуковых жестов, начертаний, артикуляций, то­нов, красок, пауз, молчаний. Базовая черта языкового зна­ка — указание (стрелка была ранней шумерской идеограммой слова). Конкретные связи знака с означаемым закрепляются и изменяются исторически. Поскольку механизм символиза­ции («это есть то») выходит за рамки однозначного восприя­тия данности и предполагает смену ее аспектов, инициатив­ный характер привязки смысла к символам придает естествен­ному языку черты искусства. Языковое искусство наиболее естественно и демократично; каждый ощущает здесь себя уме­лым. «Языковая компетенция» (Н. Хомский) опережает у мла­денцев усвоение ими языка. Опытнейшие мастера слова не достигают принципиально более высокого искусства, чем на­родная речь, и часто учатся у нее. Уверенное владение язы­ком сравнимо с уверенностью владения телом («Язык часть человеческого организма», Витгенштейн). Язык сращен с ин­туитивно-практическим пониманием мира (до-сознательным ощущением возможностей), исходным знанием человека. Он состоит в интимном союзе с родным языком как разверткой осваиваемого мира.

Ввиду этого при различии государственных, национальных, групповых, индивидуальных концепций мира, которым соот­ветствует различие языков, наречий, диалектов, идиолектов, собственно язык человечества один. Формой существования общечеловеческого языка выступают обеспеченные аналогией между миром и языком как «интеллектуальным инстинктом разума» (В. фон Гумбольдт) языковые универсалии: язык все­гда цельная, но притом открытая структура; как и мир, язык охватывается в своей полноте не наблюдением, а интуитивно в переживании и настроении; структуры языка соответству­ют мировым взаимосвязям; если вещи и обстоятельства соче­тают самотождество с развитием, то символы языка сочета­ют постоянство эстетического образа с движением смысла; подобно миру, язык складывается из элементов (ср. греч. stoiheion — «первоэлемент, стихия», «буква»), однако ни ис­ходные фонетические (не путать с фонологическими), грам­матические, семантические данности, ни исторически развер­тываемые образования не удается задать списком или представить в виде исчисления; начала языка как начала мира поддаются лишь гипотетической реконструкции; если вещь (лич­ность) неисчерпаема для внимательного разбора, то и знак естественного языка не поддается редукции (слово не под­дается дефиниции, «существеннейшая и вместе с тем наиме­нее заметная» черта языкового знака в том, что он «усколь­зает от воли как индивидуальной, так и социальной», Ф. дe Соссюр), ориентируя на такое же постижение означаемою (в слове «человек впервые приходит к сознанию бытия тем­ного зерна предмета», А. А, Потебня); сколь угодно подроб­ное перечисление составных моментов слова не исчерпывав его; как единый мир конкретно дан лишь в индивидуальном восприятии, так единый человеческий язык конкретно дан лишь в разнообразных национальных языках, эти — лишь в сумме своих диалектов и т. д.

Оставаясь первичной репрезентацией мира, язык не позво­ляет заглянуть за себя. Возобновляющиеся попытки рацио­нализировать, терминологизировать его дают громоздкий и непрактичный продукт. Мысль выступает более простым об­разованием, чем язык, и способна двигаться вне и поверх зна­ков. Тезис о ее зависимости от языка («гипотеза лингвисти­ческой относительности») основан на недоразумении и оп­ровергается повседневным опытом. Мысль находит себя вне словесного знака в музыке, живописи, поступке. Однако язык остается первым явлением мысли, поэтому о ней нам извест­но лишь поскольку ей дано слово («как я могу сказать что думаю, пока не увижу что говорю», Т. С. Элиот), отсюда «об­ратное воздействие» (Гумбольдт) языка на мысль. Не столько эмпирический язык выполняет роль первичной репрезентации мира, сколько, наоборот, естественным языком становится образование, исторически берущее на себя эту роль; приоритет звукового языка поэтому относителен и с ним сосуществуют потенциально готовые занять его место визу­ально-графические, мимические и смешанные формы, а также разнообразие фигуры умолчания. Единая организация языка выступает предвосхищением, зародышем и залогом организации мира. В функции протомировоззрения язык — система первичного знания и средото­чие коллектива («институт институтов»). Не следует забывать, что его структура — лишь первое преломление обживаемого человеком мира. Неверно, что специфические формы знания редуцируются к языку, напр., миф развертывает языковую образность, система философских категорий проецирует грамматическую структуру. Нерефлективная наивная слитность языка с первичным пониманием мира, не различающая сло­ва и дела, провоцирует его критику (Ф. Маугнер) и сознательную переориентацию науки на термин в ущерб языку, кото­рый так или иначе остается орудием своей собственной критики и создания терминосистемы. Язык постоянно дораба­тывается и обогащается в конфликтах с другими системами. Заложенное в нем знание размыто, стерто и заслонено («сло­во — тень дела», Демокрит) актуальной знаковой функцией. В условном знаке подавлена природа слова. Хотя преоблада­ющее теперь применение языка чисто знаковое, в каждом языковом знаке сохраняется несколько слоев знания. Пользование словом как элементом номенклатуры (ярлыком) можно поэтому сравнить с применением электронного блока для заколачивания гвоздей. Поэзия и отчасти филология, историко-этимологический анализ высветляют и актуализиру­ют и также создают языковое знание. Тональная, акцентная, ритмическая выразительность звука, жеста, начертания тысячелетиями применялась в словообразовании. Хотя попытки фиксировать значения на фонетическом уровне слова еще менее успешны, чем механический анализ поэзии, звукопись никем не ставится под сомнение. Словопонятия никогда не произвольны, всякий акт установления имени (ономатотесис) применяет знание составных корней (облако от обволакивать, обязанность от обвязывать), причем многозначительное спле­тение смысловых обертонов правило, а не исключение. На­конец, всякий языковой знак обрастает ассоциациями, ста­новясь носителем национальных и индивидуальных привы­чек. Звукопись, связь понятий, ассоциации в языке следуют своей уникальной логике, отличной от поэтичной метафори­ки. Такова наблюдаемая в разных языках связь понятий рвать (стричь) — бежать, стыд — стужа, глаз — родник. Неизучен­ная мудрость языка дает о себе знать в неизменности через века и народы лексики со значениями брат, новый, вино и, наоборот, постоянной обновляемости лексики со значения­ми мальчик, скорый, мясо и др. Грамматические категории, наделяющие словоформы валентностью и тем обеспечиваю­щие их сцепление в речи, тоже плохо поддаются логической или прагматической интерпретации (почему ловят рыбу, а не рыб). Прихотливая грамматическая классификация, очень раз­нящаяся по языкам, мало служит познавательным целям, но создает предпосылку всех будущих классификаций. Т. о., на фонетическом, лексическом, синтаксическом и ассоциативном уровнях язык насыщен знанием импрессинистическим, со­держательно-семантическим, классификационного типа, ко­торое специфично, почти не пересекается с актуальным зна­нием (почему и не мешает ему), имеет факультативный ха­рактер, почти все может быть отброшено с малым ущербом для коммуникации.

В цивилизационном цикле язык получает письменную базу, кодифицируется, потесняет наречия и диалекты и передает эстафету развития литературе, изменяясь теперь уже только вместе с литературными жанрами и системами знания. Язык первобытных народов обнаруживает нередко более сложное устройство, чем окультуренных наций. Гипертрофия специаль­ной терминологии подавляет вольное цветение языка, наблю­дающееся в периоды фольклора. Униформированные «миро­вые» языки крупных культур потесняют местные языки, ис­чезновение которых на планете сопоставимо с гибелью био­логических видов. Менее заметно отмирание личных языков (идиолектов). С утратой языка как исходного интуитивного понимания мира опустевшее место первичной непосредствен­ной репрезентации заполняется подручными средствами (слэнг, жаргон, лингва франка).

Наука о языке, грамматика, Древней Индии (Панини) и гре­ческой античности с разделами риторики и поэтики, консти­туировалась как профессионализация общего искусства речи на службе у государственно-национального языка. В 18 в., подготовленная новыми факторами (сохранение письменных памятников за более чем два тысячелетия, соседство несколь­ких равноправных литератур, знакомство со всеми языковы­ми семьями планеты, перспектива интеграции человечества), возникла современная научная лингвистика с ее сравнитель­но-историческим, сопоставительно-типологическим и струк­турно-аналитическим методами, сложившись в обширную специализированную отрасль с собственной инерцией разви­тия. Она остается, подобно традиционной грамматике, отрас­лью языкового искусства эпохи культурной унификации пла­неты и мировых языков. Лингвистика функционально при­вязана к перспективам развития последних и в конечном счете обслуживает их потребности. Инерция научной методологии независимо от воли исследователя толкает его на путь редук­ции явлений к рационализованным структурам. Философия языка с древности шла по двум главных направ­лениям. Когда философская мысль актуализирует внутриязыковое знание, язык предстает либо сокровищницей мудрости (Кратил в одноименном диалоге Платона, Августин в первой части диалога «Об учителе», Прокл в «Теологии Платона», средневековые и ренессансные каббалисты в их трактовке свя­щенных имен, романическая, символистская магия слова), либо свалкой заблуждений, подлежащей беспощадной расчи­стке (Сократ в «Кратиле» 435 d, античная средневековая кри­тика мифологии, новоевропейская критика языка от X Вивеса и Ф. Бэкона до Ф. Маугнера, логического позитивизма и лин­гвистической философии). Фетишизация языка, имеющая не­избежным полюсом его критику и переходящая в прожекты идеального языка, по существу не выходит за рамки фило­софской утопии. Другое направление исходит из слога как на­мека, отсылающего к бытию («от языка требуется лишъ что­бы он передавал мысль», Конфуций; «слова, самое большее, только убеждают нас исследовать предметы, но не доставля­ют знания о них», Августин), из концепции языка как при­близительной подлежащей уточнению карты мира (Николай Кузанский. Компендий), как «мира звуков», «сплетаемого» че­ловеком изнутри себя навстречу «миру вещей» (Гумбольдт). Впрессованное в язык знание высвечивается как намек на ис­тину, не подменяющий и не заменяющий ее. Язык не сред­ство, а среда обитания, «дом бытия» (Хайдеггер). Питаясь до­стижениями исторического языкознания, мысль о языке до­стигает остроты у 1^мбольдгга, Гегеля, Хайдеггера, Виттенштей-на, А. А. Потебни, П. А. Флоренского, М. М. Бахтина. Важны новейшие разыскания скрытой в языке общечеловеческой религии у В. Н. Топорова, В. Айрапетяна.

Тэги: ,



 

Поиск по сайту