Дамаский


ДАМАСКИЙ (ок. 462, Дамаск—после 538)—философ-платоник, последний схоларх (диадох) Афинской школы. Принадлежал к привилегированному со­циальному слою, что было обычно для интеллектуалов-язычников поздней античности. Учился риторике в Алек­сандрии под руководством Теона и потом (по хронологии Р. Асмуса и Л. Вестеринка) несколько лет преподавал ее в Афинах (ок. 482/483—491/492). Был вхож в кружки пла­тоников в Александрии (вдова Гермия Эдесия, ее сыновья Аммоний и Гелиодор, Асклепиодот, Исидор и др.) и в Афинах, где он еще застал Прокла. Под влиянием Исидора постепенно оставляет преподавание риторики и обращается к философии; изучает математику у Марина и слушает лекции по философии Зенодота. Исидору Да-маский обязан диалектической искушенностью, у Гелио-дора и Аммония изучает Платона и астрономию Птолемея. С Исидором Дамаский совершает восьмимесячное путеше­ствие по Сирии вдали от христианизированных городов. При Дамаский происходит последний расцвет Афинской школы: его комментарии не только свидетельствуют о вы­соком уровне преподавания, но и предполагают очень высокий уровень слушателей. В 529, после эдикта им­ператора Юстиниана, Дамаский был вынужден прекратить преподавание и в кон. 531 с шестью платониками, «выс­шим цветом философов» (по замечанию Агафия, из чьей «Истории» известен этот эпизод—И 28—32 Keydel), он отправляется из Афин ко двору персидского царя Хосрова I (восшедшего на трон 13 сентября 531), чьим покрови­тельством пользуется до кон. 532, когда Хосров, заключив «вечный мир» с Юстинианом, добился для философов-язычников разрешения находиться в пределах Византий­ской империи, не подвергаясь преследованиям за свои убеждения (по версии М. Тардье, поддержанной И. Адо, к Хосрову отправился один Дамаский, который и добился внесения соответствующей статьи в текст мирного догово­ра). Относящаяся к 538 надгробная плита из Эмесы (в Сирии) с эпиграммой, которую Палатинская антология (VIII 533) приписывает философу Дамаскию («Прежде Зо-сима была рабой одному только телу; но и от тела теперь освободилась она»),—последнее хронологическое указа­ние, относящееся к Дамаскию. Дамаский комментировал сочинения Аристотеля: «Катего­рии» (предположение Л. Вестеринка на основе Simpl. In Cat., 9, 4-13, 26), «Физику» (ср. Simpl. In Phys. 601-645, 773—800; где приводятся фрагменты трактата «О числе, месте и времени»), «О небе» (важнейшие рукописи ком­ментария к трактату «О небе», изданному Хайбергом в CAG VII под именем Симпликия, атрибутируют первую книгу Дамаскию), «Метеорологику» (Philop. In Meteor. 44, 21—36),—хотя нельзя сказать, были ли у Дамаския запи­санные комментарии к этим текстам. Дамаский толковал Платона: «Алкивиада I» (ссылки у Олимпиодора In Ale. I, из которых видно критическое отношение Дамаския к тол­кованию Прокла), «Федра», «Софиста», «Тимея», «Госу­дарство», «Законы» (ссылки в дошедших сочинениях само­го Дамаския), «Федона» (дошла серия записанных слуша­телями толкований, восходящая к двум курсам Дамаския, посвященным этому диалогу), «Филеба» (дошла серия тол­кований, записанная слушателем второго курса), «Парме-нида» (текст дошел без толкования первой предпосылки); помимо этого Дамаский толковал «Халдейские оракулы», т. е. восстановил всю систему преподавания философии в Афинской школе. Трактат «О первых началах» (отсутст­вует заключительная часть) представляет собой разработку иерархии бытия, восходящего к сверхбытийному началу, в жанре «затруднений и разрешений»; «Жизнь Исидора» — разросшийся в «философскую историю» (Суда) традици­онный энкомий учителю, ценнейший источник сведений о философской жизни Александрии и Афин с кон. 4 в., известный по выдержкам в Библиотеке Фотия и в словаре Суда; «О невероятном» — собрание историй о чудесных явлениях в 4 книгах, известное по заметке Фотия. Как в трактате «О первых началах», так и в комментариях Дамаский стремился выявить принцип построения иерар­хии универсума и дать ее детальное изложение. Одна из основных мыслей Дамаския — невозможность показать, по­чему и как низшее происходит от высшего. О высшем начале мы не можем сказать ничего, что относилось бы к нему самому, а не к нашим догадкам и предположениям. Следует признать абсолютную невыразимость первого начала, един­ственное представление о нем можно было бы составить по аналогии с первым членом триады «пребывание-исхожде-ние-возвращение» (но при этом вся триада в целом уже должна быть его проявлением); само оно —как не исходя­щее (&np6itov) — могло бы быть названо пребывающим, но исшедщее от него также следует признать пребывающим («О первых началах», I 129, 16—26). Исходящее от него — первое, о чем мы можем что-то сказать,—есть единство трех ипостасей (трас, аЬхол imocn&otu;): единого-многого, мно-гого-единого и объединенного; это объединенное, которое есть бытие, или сущность, как неразличимое смешение единства и множества можно назвать единственным сыном, первейшим из всех порождений (II 55, 1—5). Но его бытие не есть ни бытие как полнота всех родов (ср. Плотин), ни бытие как одна из категорий платоновского «Софиста» (II 56,15—18), потому что все это — в более низкой сфере. Это проявление невыразимого первоначала есть простое бытие всех сущих, единое всех многих и объединенное всех разде­ленных (II58,6—9). Как таковое оно есть первое умопости­гаемое и первый член триады «бытие —жизнь —ум». При рассмотрении сферы ума Дамаский в основном сле­дует Проклу. Но концепция души — вполне оригинальна. Дамаский развивает ее в ходе толкования 3-й предпосылки «Парменида». В отличие от Плотина, который признавал субстанциальное единство отдельных душ с мировой ду­шой, и от Ямвлиха, учившего о разрядах душ, по-разному причастных мировой душе, существенно меняющейся при переходе от сферы бытия к становлению, Дамаский счи­тал, что индивидуальная человеческая душа, оставаясь ну-мерически единой и в этом смысле тождественной себе, есть единственная сущность, вольная изменить себя самое, т. е. обладающая не только самодвижностью, но и самооп­ределением в пределах данного ей вида бытия (е!бод тпд urtuplecoc,), и в этом смысле она является центральным звеном всей иерархии универсума. Вполне оригинально у Дамаския толкование «Парменида»: в отличие от Плутарха, Сйриана и Прокла до известной степени возвращаясь к Амелию, Порфирию и Ямвлиху, он считал, что реальность иерархически устроенного бытия отражают не только первые пять предпосылок, но и по­следние четыре.

Оригинальны также концепция места (отличаемого от по­ложения, которое изменяется при движении) как неотде­лимой от тела и определяющей его силы, дающей телу его собственную структуру и его включенность в структуру телесного в целом; и концепция времени, соотнесенного с местом, но определяющего не сосуществование тел, а обеспечивающего всю упорядоченную последователь­ность их изменений, будучи всякий миг всецелой прояв­ленностью прошлого, настоящего и будущего и тем самым являясь моментом «вечности» в становлении. Сочинения Дамаския практически не были известны в Средние века, но вызывают интерес в эпоху Возрожде­ния: в библиотеке Виссариона Никейского был трактат «О первых началах» и комментарий к «Пармениду» (Marc. gr. 246); многочисленные копии этих текстов появляются вплоть до 17 в. В 19 в. Дамаский излагается в общих руко­водствах В. Г. Теннемана (1812), Ж. Симона (1845), Е. Вашро (1846), Эд. Целлера (1852). Современное пред­ставление о Дамаский складывается на основе издания «Первых начал» Ш.-Э. Рюэля, реконструкции «Жизни Исидора» в трудах Р. Асмуса, Р. Анри и Кл. Цинцена, новых изданий Л. Вестеринка и французских переводов «Первых начал» М.-К. Гальперина и Ж. Комбеса.




 

Поиск по сайту