Формирование науки и рационально-теоретического созна­ния связано с процессами семиозиса, в результате которых претерпевает глубокие изменения исходная семантика дона­учного языка. Последняя характеризуется синкретическим единством фиксации некоего «смыслового ядра» с функцией его применения в конкретных ситуациях. Рационально-теоретическое сознание реализует установку на расщепление это­го синкретического единства, на выделение в актах рефлексии над стихийным «естественным» языковым поведением этого «смыслового ядра» в явном, артикулируемом и созна­тельно контролируемом виде, что позволяет также рефлек­сивно контролировать функцию применения этого «смысло­вого ядра» (см. Экспликация). Если в обыденном словоупот­реблении мы специально не контролируем смысл употреб­ляемых слов, то научный подход связан именно с требованием рефлексивного контроля над таким употреблением. Как от­мечал Эйнштейн, «вся наука является не чем иным, как усо­вершенствованием повседневного мышления» (Эйнштейн А. Физика и реальность.— Собр. научных трудов, т. 4. М., 1967, с. 200). Такое усовершенствование можно интерпретировать прежде всего как специализированную деятельность но раз­работке смыслов применяемых терминов, в результате кото­рой возникают специфические «конструкты» языка науки. Деятельность по разработке смыслов применяемых в языке науки терминов определяет процесс теоретизации науки, воз­никновения все более сложных и внутренне дифференцированных концептуальных структур науки и в конечное счете научных теории (см. Теория). Формирующийся теоретический язык науки включает как многочисленные специфически на­учные термины, не имеющие прямого аналога в донаучном языке, так и термины, заимствованные из обыденного язы­ка, но получившие самостоятельный научный смысл. В обо­их случаях семантика теоретических «конструктов» языка на­уки определяется их связями в контексте соответствующей ко1щептуально-теоретической системы. Для того, чтобы быть выражением реального знания о данном в опыте мире, тео­ретический уровень должен иметь эмпирическую интерпре­тацию, т. е. должен быть связан с такими слоями языка на­уки, которые описывают непосредственно данные в опыте реалии. Т. о., язык науки как целое представляет собой иерархизированную многослойную структуру, уровни которой диф­ференцированы по вертикали, определяющей движение от эмпирии к абстрактным положениям теории. Между различ­ными подсистемами языка науки, расположенными на раз­личных слоях этой вертикали, осуществляется взаимодействие, своего рода диалог, возникают проблемы согласования и вза­имопонимания, которые, однако, не могут быть решены пу­тем однозначного перевода, «погружения» семантики одной подсистемы языка науки в другую (см. Оправдание теории, Фундаментализм в философии науки). Специфическое содержание языка науки может быть вы­ражено и знаковыми средствами обыденного естественного языка, и своей особой семиотикой, разрабатываемой уже толь­ко в рамках языка науки (язык науки в узком смысле слова). Эти выработанные в языке науки знаковые средства могут включать элемент наглядности, визуальной образности (раз­личные геометрические модели, схемы, графики и т. д.). На­глядность (образность) не противопоказана языку науки, однако в данном случае имеется в виду специфическая об­разность наглядной модели, фиксирующей особое научное содержание. Существенную роль в языке науки играют раз­личного рода математические языки (включая и язык мате­матической логики), обеспечивающие возможность не толь­ко точного выражения научной мысли, но и логического ана­лиза и обработки содержащейся в научном знании инфор­мации. См. также ст. Наука и лит. к этой статье.

Исходный пункт философии Эйкена — утверждение автономности, вечности и единства духовного мира, его абсолютного смысла и ценности. Но, согласно Эйкену, этот высший мир духа, входящий в эмпирический мир души, может быть обнаружен лишь через нравственные усилия, нравственные дей­ствия, под которыми он понимает всю духовную деятельностъ и культуру вообще. Свое понимание духовного мира не только как психологического явления, но и как вечной ценности, которая должна стать высшей действительностью, Эйкен, в отличие от психологического, назвал ноологическим (от цеч. noos — разум, дух). Ноологический метод включает каждое эмпирическое проявление духовной жизни в «целое» духов-ной жизни и тем самым выясняет и освещает ее. Однако Эйкен не отрицает и психологический метод, но только как метод анализа реальной обусловленности духовной жизни, а не самого духа. Эйкен выступает с критикой мировоззрений, жиз-ценных систем (синтагм), которые он считает наиболее рac-пространенными: 1) натурализм, сводящий внутренний мир к внешнему; 2) интеллектуально-пантеистические синтагмы с их «бесконфликтным» отношением к миру. Он считает, что необходима новая, религиозная жизненная система — «лич­ностная система», в которой живым центром всех духовных явлений утверждается личностное существо, духовная жизнь здесь пронизана «субстанциальным» нравственным началом. Своеобразно развивая христианскую идею преображения кос­моса и идею богочеловечества (характерную и для русской религиозной философии), Эйкен формулирует задачу учас­тия человечества «в движении вселенной» и достижения "не­видимой гармонии мировой жизни...» (Эйкен Р. Смысл и цен-ность жизни. Харьков, 1911, с. 113) через «существенную со­гласованность» в духовном творчестве, «самообновление» и "самовозвышение». Однако, обращаясь к религии как к аб­солютной духовной жизни, Эйкен критикует ее историчес­кие формы, отрицательно относится к церкви. В начале 20 в. Эйкен получает широкую известность. В Германии организуется «Эйкеновский союз» (Eucken-Bund). С учением Эйкена знакомятся в Англии, Скандинавии, США, Японии, но популярность его связана скорее с проповедническим пафосом и борьбой против «обезличивающей культу­ры», чем с концепцией «метафизики духа».

Философское мировоззрение Эйнштейна сложилось под вли­янием философии Канта, Спинозы, Юма и Маха. Критичес­кий анализ основ механики, методологические установки Маха (ориентация на принцип наблюдаемости, операциональ­но-измерительный подход, мысленный эксперимент) оказа­ли важнейшее влияние на разработку Эйнштейном специаль­ной и общей теории относительности. Эйнштейновская фи­лософия науки, его эпистемологическая концепция сложились на основе его опыта теоретика и суммированы в его письме к М. Соловину от 7 мая 1952 (см. Эйнштейновский сборник. М., 1967, с. 26). Задача теоретика — на экспериментально-эмпирической основе Е («непосредственные данные нашего чувственного опыта») открыть фундаментальные законы при­роды А («аксиомы»), согласовав их через посредство логически (дедуктивно) выведенных из А частных утверждений S с экс­периментальными данными Е. Логического же пути от Е к А, по Эйнштейну, не существует. Хотя Эйнштейн считал, что этот путь опирается исключительно на интуицию, анализ его ра­бот позволяет выявить некоторые характерные черты его эпистемологической техники: виртуозное владение методоло­гическими принципами физики (соответствия, наблюдаемос­ти, симметрии, сохранения, причинности, простоты, единства и др.); восприятие проблемных ситуаций как асимметрий и стремление к теоретическому выражению симметрии, обна­руживаемых на эмпирическом уровне; постулативно-объясни-тельная инверсия (постулирование того, что требует объяс­нения) и др. К этому следует добавить эпистемологические императивы, вытекающие из его философской концепции, ус­ловно обозначаемой как онтологический рационализм и свя­занной с «космической религией Эйнштейна» («вера в раци­ональную природу реальности», представляющей собой реа­лизацию простейших математически мыслимых элементов). Хотя Эйнштейн внес значительный вклад в создание и раз­работку квантовой теории, он не принял стандартную ныне копенгагенскую интерпретацию квантовой механики, считая последнюю неполной теорией. Он полагал, что специфичес­кие квантово-механические черты реальности (вероятност­ный характер, принципы дополнительности и неопределен­ности) получают свое объяснение на основе единой геомет­рической теории поля.

В 1939 вместе с Л. Сциллардом и Е. Вигнером Эйнштейн стал инициатором создания ядерного оружия в США, об­ратившись с соответствующим предложением в письме к Ф. Рузвельту, которое было стимулировано реальной угро­зой создания этого оружия в фашистской Германии. В пос­леднее десятилетие своей жизни активно боролся за ядер­ную безопасность, видя выход в создании «мирового прави­тельства».

Русские его предшественники — В. Г. Белинский и А. И. Гер­цен.

Научная, литературная и политическая деятельность Черны­шевского началась в 1853, когда он стал сотрудником жур­нала «Современник», заняв в нем ведущее положение. Чер­нышевский работает также над диссертацией «Эстетические отношения искусства к действительности», которую защищает в 1855. В ней обосновывались принципы материалистической эстетики, искусство ориентировалось на изучение и преобра­зование жизни, служение обществу. В 1855—56 публикует «Очерки гоголевского периода русской литературы», в кото­рых наряду с литературными рассматриваются социальные и философские проблемы. Сила человека, утверждает Черны­шевский, зависит от знания действительности; только действуя в соответствии с законами окружающего мира, человек спо­собен добиваться его изменения. Развитию философского ма­териализма посвящена его работа «Антропологический прин­цип в философии» и некоторые другие произведения. Со вто­рой половины 1850-х гг. Чернышевский возглавил револю­ционно-демократическую группу публицистов. Его влияние испытывали нелегалы гые организации. В условиях революци­онной ситуации кон. 1850-х — нач. 1860-х гг. Чернышевский выдвинул и обосновал свои взгляды о будущем России. Он полагал, что страна может миновать стадию капитализма и встать на путь развития, ведущий к социализму. В России со­хранилась крестьянская община, которая, несмотря на свою архаичность, способна, по мнению Чернышевского, послу­жить исходным пунктом для создания отношений, исключа­ющих частную собственность и эксплуатацию. Но эта воз­можность станет действительностью лишь при благоприят­ных внешних обстоятельствах: отставший народ минует сред­ние ступени развития и перейдет прямо с низшей на высшую, если он будет иметь передовых соседей и испытывать их вли­яние. Если же Россия начнет первой, то революция, которая в ней назревает, будет демократической, но не социалисти­ческой.

В 1862—64 Чернышевский находился в заключении в Пет­ропавловской крепости, где им был написан роман «Что де­лать?». В 1864 с помощью подлогов был осужден на 7 лет ка­торги, после отбытия которой в Нерчинском округе Восточ­ной Сибири сослан в еще более глухое место — Вилюйск, где жил в местном остроге. Литературный труд ему был запре­щен, и лишь немногие произведения, созданные в Сибири, сохранились (среди них роман «Пролог», написанный на каторге). В 1883 после переговоров правительства с народо­вольцами Чернышевский переведен в Астрахань (в обмен на отказ «Народной воли» от террора при коронации Алексан­дра III). По просьбе сына Чернышевскому было разрешено незадолго до кончины переехать в Саратов.