Шартрская школа


ШАРТРСКАЯ ШКОЛА —ученое сообщество при кафед­ральном соборе в Шартре, виднейший центр фраидузского возрождения 12 в. Основана в 990 епископом Фульбером («Со -кратом», ум. 1028), учеником Герберта из Орилъяка (ок. 945- -1003, с 999 папа Сильвестр II). Изучались право, математика, логика, медицина; философской ориентацией был (нео)пла-тонизм. Школа приобретала латинские переводы антично \ классики, греческую и арабскую литературу по математике \ естествознанию; при епископе Иве Шартрском (1090—1115) она не уступала как научный центр Парижу. Искусством пре­подавания прославился Бернард Шартрский, магистр школы и ее канцлер (1108—26?). У Бернарда учились Гильом из Кон -ша, учитель Иоанна Солсберийского, и Гильберт Порретанский оба также преподавали в школе. Самая яркая фигура в шко­ле — Тьерри Шартрский (до 1155?), согласно историку Фру -зинге брат Бернарда, также магистр и канцлер, первый ком­ментатор «Топики» и «Софистических опровержений» Арис­тотеля. После него школа гаснет. Кларенбальд из Арраса на­зывает себя учеником как Тьерри, так и Гуго Сен-Викторского, Гильберт Порретанский с 1141 уходит преподавать в Париж. Школа синтезировала учения Платона, известного по «Ти­мею», и Аристотеля в его логике, физике и психологии. Об­разцами служили Боэций и Марциан Капелла, почитался Иоанн Скот Эриугена. Легко интегрировались христианские, античные, арабские источники. Символика школы допуска­ла игру поэтического образа и философской аллегории, скло­няясь к мистике. Аделард Батский («О тождественном и paзличном», 1108—1109), чье отношение к шартрцам неясно, за­дал тон возвышенно-платоническим, задушевно-вергилиан­ским настроениям и культу «семи искусств». Залогом благо­честия «природного знания» были провозглашенный Бернар­дом безусловный примат нравственности над ученостью («без этики нет философа») и смирение («мы карлики на плечах у гигантов»). Учебная работа начиналась с чтения и заверша­лась перепиской и комментарием к «Opuscule sacra» Боэция и др. В образцовом тексте видели, по Филону Александрийс­кому, синод искусств, созванный ad cultum humanitatis, цвет­ник грамматики (словесности) и поэзии, просвеченный золо­тыми лучами логики, украшенный серебром риторики. Утвер­ждался союз мудрости и красноречия, квадривия, «светоча понимания», и тривия, «наставника выражения», супружество (по Марциану Капелле) филологии (или философии) с богом речи Гермесом. В свою очередь в синтезе искусств (cohaerentia artium) видели модель космоса, а в космосе (по «Тимею») — гармоничное осмысленное существо, тело мировой души, имевшей как платонический, так и богословский (вплоть до ее сплавления со Св. Духом у Гильома из Конша) и поэтичес­кий ореол. Как природа прячется в одеждах чувственного мира, так смысл речи таится в аллегориях, символах и обра­зах (теория облачений, involucra integumenta). Вкус к символу и фабуле (мифу) уживался с рациональной логикой и «гео­метричностью» толкования. Проблема универсалий решалась через «реалистический номинализм»: идеи реальны в уме Бога. Бернард из Тура (Бернард Сильвестр, до 1167) в поэтико-фи-лософском трактате «О совокупности мира» («Космография»), посвященном Тьерри и известном Данте, Боккаччо, Чосеру, развертывает аллегорическую драму в прозе и стихах, где от­кликом на жалобы Природы Уму на беспорядочность Силь­вы (материи) создается человек, малая вселенная. Возвели­чение человека продолжается у Алана Лилльского и в «Рома­не о розе». Следы чтения шартрцев прослеживаются в есте­ствознании 13 в. и в философии Николая Кузанского.



Человек способный


ЧЕЛОВЕК СПОСОБНЫЙ (l'homme capable) — понятие, служащее антропологическим введением для философии и политики, для анализа структуры индивидуальной, или лич­ностной, идентичности.

Прояснение структуры идентичности достигается в серии от­ветов на вопросы, которые включают в себя местоимение «кто»: «Кто именно говорит?», «Кто совершил то или иное действие?», «О ком повествует эта история?», «Кто несет ответственность за данный проступок или причиненный ущерб?» Ответы на вопросы, содержащие слово «кто», об­разуют пирамиду, которую венчает этическая способность субъекта, которому лишь и могут быть приписаны действия, оцениваемые с помощью предикатов «хороший» или «пло­хой».

Вопрос: «Кто говорит?» — наиболее простой из всех вопро­сов, связанных с использованием языка. Лишь тот, кто спо­собен указать на самого себя как автора своих высказываний, может ответить на этот вопрос. Теория речевых актов (speech-acts) предлагает рассматривать мир языка под прагматическим углом зрения дискурса; желательно, чтобы эта теория, не ограничиваясь теорией высказываний, была распространена и на субъекта высказываний, способного назвать себя само­го, — «Я».

На следующем этапе формирования «Я» ставится вопрос: «Кто является автором данного действия?» Переход к нему осу­ществляется благодаря тому простому факту, что акты дис­курса сами по себе являются определенными типами действий. Когда речь заходит о практике — о профессиональной дея­тельности, играх, искусстве, — ни ответ на вопрос «Что?», ни ответ на вопрос «Почему?» (т. е. ни описание, ни объясне­ние) не исчерпывают исследования смысла действия. Необ­ходимо еще определить, кто же совершает какие-ли6o дей­ствия как субъект, которому может быть приписано данное действие и на основании этого вменена моральная и юриди­ческая ответственность. Связь между действием и его субъек­том является не просто наблюдаемым фактом, а способнос-тью, в реализации которой субъект полностью уверен.. Новый этап в формировании способного субъекта наступает в процессе становления нарративного аспекта идентичности. Понятие нарративной идентификации формирует необходи­мую связь между идентичностью говорящего субъекта и иден­тичностью этико-юридического субъекта. Основной причи­ной этого является то, что нарративная идентификация учи­тывает временное измерение существования, жизнь обретает единство и может быть рассказана в той или иной нарратив­ной форме повествования о повседневной жизни, историчес-кого рассказа или вымышленного рассказа. Именно на этой троякой основе — лингвистической, прак­тической, повествовательной — и конституируется этический субъект. Если говорят о действии, о практике как о хороших или плохих, то этический предикат рефлексивно применяет­ся по отношению к тому, кто может назвать самого себя в качестве автора слов, субъекта своих действий, персонажа рас­сказов, повествующих о нем или им самим изложенных. Бла­годаря этому рефлексивному движению субъект помещает себя в поле идеи блага и судит (или предоставляет возмож­ность судить) свои действия с точки зрения благой жизни, на достижение которой они направлены. Только субъект, спо­собный оценивать свои действия, формировать свои предлоч-тения, связанные с предикатами «хороший» или «плохой», а значит, способный опираться на иерархию ценностей в про­цессе выбора возможных действий, — только такой субъект может определять самого себя.

При этом только в обществе, а точнее, в рамках справедли-вых социальных институтов субъект, наделенный способно­стями, становится субъектом действия, реальным субъектом, историческим субъектом. На каждом из уровней конституи-рования «Я» имеет место вклад в него другого субъекта, не являющегося этим «Я». Важно установить внутри самого по­нятия «Другой» различие между Другим, раскрывающимся че­рез свой образ (и следовательно, способным вступить в меж­личностные отношения, примером которых может тужить дружба), и безликим «Другим», составляющим третий элемент связи. В действительности критический момент для филосо­фии вообще и в частности философии политики наступает тог­да, когда она прикасается к состоянию, в котором отношение с Другим, раздваиваясь, замещается опосредствованием социальными институтами. Нецелесообразно ограничиваться двояким отношением: «Я»—»Ты», нужно идти дальше, к тро­якому отношению: «Я»—»Ты»—»Третий» или «любой». С позиции этого троякого отношения становление идентич­ности «Я» происходит следующим образом. Субъект дискур­са может самоидентифицироваться и определить самого себя прежде всего в ходе беседы. Говорящему в первом лице соот­ветствует слушающий во втором лице. Моральные, юриди­ческие, политические аспекты этой противоположности об­наруживаются в той мере, в какой меняются местами роли говорящего и слушающего, тогда как лица, ведущие беседу, сохраняют свои роли неизменными. Когда я говорю «Ты», я подразумеваю, что «Ты» способен определить себя самого как «Я». Искусство овладения личными местоимениями достига­ет совершенства лишь тогда, когда правила такого обмена пол­ностью понятны. И это полное понимание в свою очередь оказывается необходимым условием возникновения субъек­та права, члена политического сообщества. Также как и «Я», Другой, когда он говорит, может определить самого себя в ка­честве «Я». Выражение «как и Я» уже предполагает призна­ние Другого равным мне в терминах права и долга. Однако обмен словами, который уместнее было бы назвать распре­делением слов, становится возможным лишь на основе язы­ка как совокупности норм такого обмена и такого распреде­ления. Каждый из собеседников предполагает существование этой совокупности норм в качестве социального условия лю­бого речевого акта. Т. о., эта совокупность норм превращает в «Ты» «любого», поскольку правила нашего языка объединя­ют множество людей, тогда как лишь незначительное их чис­ло может вступить в отношения дружбы. В этом смысле письмо ведет к разрыву между «Ты» как членом дружеского обмена и «третьим», потенциально участвующим в безграничной ком­муникации.

В свою очередь действие в процессе своего осуществления имеет троякую структуру, которая в очередной раз показыва­ет опосредованный характер социальных институтов. В каче­стве субъекта действия Я исполнен веры в себя как в челове­ка, способного действовать. И эта вера переносится с меня на Другого, а через Другого возвращается ко мне. Я сознаю, что Я могу и Я верю, что Ты можешь точно так же, как и Я. И это именно Ты, веря в меня и рассчитывая на меня, помо­гаешь мне оставаться субъектом, наделенным способностями. Но признание такой же способности за другими субъектами, вовлеченными так же, как и Я, в различные взаимодействия, не существует без опосредования правилами действия, что можно наблюдать в социальной деятельности. Эти правила создают высшие эталоны, позволяющие оценить степень ус­пешности индивидуальной деятельности. И подобно тому как письмо устанавливает разрыв между «Ты», присущим в дру­жеском отношении, и «третьим», присущим неограниченной коммуникации, так и социальные системы различного по­рядка вклиниваются между отдельными действиями тех или иных субъектов на протяжении всего процесса их совместной деятельности. Можно вслед за Ж.-М. Ферри включить в ка­тегорию «порядки признания» («ordres de la reconnaissance») большие организации, взаимодействующие друг с другом: тех­ническую систему, денежную и налоговую системы, правовую систему, систему управления, систему науки. В качестве од­ной из таких систем система демократии вписывается в ряд «порядков признания». Необходимо, чтобы признание осу­ществлялось в организации, и, наоборот, нужно, чтобы организация социальных систем стала обязательным посредству­ющим звеном признания.

Собственно этический уровень самоопределения играет важ­ную роль в конституировании человека, наделенного способ­ностями и вменяемого в этико-юридическом отношении, т. е. нести ответственность за свои действия и их последствия, ис­правлять причиненный ущерб, если его действия инкрими­нируются ему с позиций гражданского права, и нести наказа­ние, если он его заслуживает по уголовному праву. Такая с по-собность определяет ответственность в этико-юридическом смысле. Интерсубъективный характер ответственности с че-виден. Это можно понять на примере обязательства. «Дру­гой» человек вовлечен в этико-юридические отношения в раз­личных качествах — как заинтересованное лицо, как свиде­тель, как судья, как тот, кто, рассчитывая на меня, на мою способность держать слово, взывает к моему чувству ответ­ственности, делает меня ответственным. Именно в эту сис­тему доверия включаются социальные связи, основанные на договорах, различного рода взаимных обязательствах, которые придают юридическую форму взаимным обещаниям. Прин­цип, согласно которому обязательства должны выполняться, составляет норму признания, которое выходит за рамки обе­шания, даваемого конфиденциально одним лицом другому. Эта норма распространяется на каждого, кто живет по этим законам, а когда речь заходит о международном или обще­человеческом праве — на человечество в целом. В подобном случае другой участник отношений — это уже не «Ты», а «Тре­тий», что более точно можно выразить с помощью местоиме-ния «Любой». Политическая деформация общественных обя-зательств ведет к нарушению обещаний, даваемых в частном порядке, и разрушает изначальную основу договоров. Анализ понятия «человек, наделенный способностями» ведет к концепции общественного пространства — условия плюра­лизма, понимаемого как результат распространения межлич­ностных связей на тех, кто находится вне отношения «Я» и «Ты» и выступает в роли «Третьего». В свою очередь идея плю-рализма выражает желание жить вместе, присущее той или иной исторической общности людей, нации, региону, клаccy и т. п., и несводимое к межличностным отношениям. Поли­тические институты придают определенную структуру злому желанию жить вместе. X. Арендт назвала «властью» общую силу, которая является результатом желания жить вместе и существует лишь до тех пор, пока действенно это жела ние. Страшный разрушительный опыт разрыва всех связей свиде-тельствует об их значимости, хотя и негативным образом. По­литическая власть (pouvoir) представляет собой, как показы­вает само слово, выражение возможности, характерной для человека, наделенного способностями. Т о., философия политики имеет дело с человеком, наделенным способностями, с субъектом, определяемым способностями, ко­торые получают свое развитие только в институциализирован­ной среде, венчающейся сферой политики. Политическая власть является условием реализации способностей человека как гражданина, рожденного сферой политических отношений.



Вакенродер


ВАКЕНРОДЕР (Wackenroder) Вильгельм Генрих (13 ию­ля 1773, Берлин—13 февраля 1798, там же)—представи­тель раннего немецкого романтизма. Изучал право в Эр-дангене (1793), С 1794 в Берлине, где работал в суде. Испытал влияние Гердера (философия языка, интерес к народным песням, идея об устремлении всего сущест­вующего к высшей цели и др.) и К.-Ф. Морица, лекции которого Вакенродер слушал в 1792 в Берлине (идеи о «высших языках» природы, религии, мифологии, живо­писи, музыки, поэзии). Своеобразный синтез этих идей нашел отражение в сборниках Вакенродера, изданных его друтрм Л.Тиком: «Сердечные излияния отшельника—лю­бителя искусств» (HerzensergieBungen eines Kunsuiebenden Klosterbruders, 1797) и «Фантазии об искусстве, для друзей искусства» (Phantasien iiber die Kunst, Шг Freunde der Kunst, 1799). Природа и искусство, по Вакендорфу, это два языка, подаренных человеку Богом. Искусство объединяет все времена и народы, однако дух искусства, особенно музы­ки, останется для человека вечной загадкой. Идеи Вакен­родера оказали воздействие на братьев Фр. и А. В. Шлеге-лей, нашли отзвук в творчестве композиторов Шуберта, Шумана, Мендельсона.




 

Поиск по сайту